Нельзя исключить возможность того, что этот запрет был известен евреям еще до принятия Торы так как такой запрет встречается и у других скотоводческих народов, например у масаев Восточной Африки, и обычно объясняется магическими соображениями. Если возникновение этого запрета и не было связано, видимо, с Торой, мудрецы на всякий случай запретили есть не только мясо с молоком, но и птицу с молоком, хотя птица и не славится своими надоями. В результате возникшей сложной системы запретов, когда пришло Просвещение, и "ограды", и "дома" были сметены, и большая часть еврейства отошла от исполнения законов Торы, как они понимались в средние века. Но что является законом Торы? Все ли, что решили мудрецы, остается навеки? По традиции, решения мудрецов умеряются одним фактором: приняло ли их Собрание Израиля, то есть стал ли народ исполнять эти решения. Если не стал или перестал исполнять, то решение утрачивает силу. Это делается, чтобы не виноватить народ Израиля, а также потому, что святой народ Израиля, конечно, чувствует, что исполнять, а что отвергнуть. Иными словами: глас Народа - глас Божий. Поэтому, следуя этой традиции, можно предположить, что в наши дни подлинный закон Израиля, закон Торы - это то, что исполняет большинство народа Израиля. Конечно, ортодоксальные круги с этим не согласятся, но они оказались в том же положении, что и караимы в средние века, то есть они стали крайней сектой, не представляющей собой основного потока иудаизма. В наши дни идет вовсю процесс новой консолидации Закона Израиля - не на основе средневековых запретов и ограничений, но непосредственно на древних и живых традициях нашей веры. Пока все еще существует разрыв между религиозным ощущением большинства и требованиями меньшинства, и этот разрыв отталкивает людей от религии вообще, вместо того чтобы подтолкнуть их к реформе и обновлению ее в духе законов древности. Отход от религии прекратится только тогда, когда большинство осознает, что его путь - путь праведных, и освободится от комплекса вины по отношению к средневековым запретам. Но для еврейства Агнона этого разрыва еще не существовало, и любой запрет или веление мудрецов имели силу и служили руководством к действию. В этом - основа рассказа: "В те дни лишь Тора правила в народе". 9 "...пей в довольстве..." - Екклезиаст 9:7. 10 "Приди, возлюбленный..." - Песнь Песней 4:16. 11 "Израиль, краса моя!" - Исаия 49:3. 12 Израиль - Иаков, сын Исаака, сына Авраама, праотец наш, вышел из чресел матери вторым, держась за пятку своего брата-близнеца Исава, и назвали его Иаков, именем, в котором слышится слово "пятка", 'КВ. Но у того же корня 'KB есть и другой смысл: "обогнул", "обогнал", "скривил".
... Отсюда возникает предчувствие, что на самом деле Орфей был все время обращен к Эвридике: он видел ее незримой; к нетронутой прикасался к ней в ее отсутствии тени, в том затененном присутствии, которое не сокрывало ее отсутствия, было присутствием ее бесконечного отсутствия. Не взглянув на нее, он не увлек бы ее к себе, и, несомненно, она - не здесь, да и сам он отсутствует в этом взгляде, не менее мертвый, нежели она, мертвый не безмятежной смертью мира, которая - покой, тишина и конец, но той иной смертью, каковая есть смерть без конца, опыт отсутствия конца. Осуждая затею Орфея, день к тому же упрекает его в явном нетерпении. И ошибка Орфея, похоже, в желании, побуждающем его видеть Эвридику, обладать ею, тогда как ему суждено лишь ее воспевать. Он Орфей лишь в своей песне, отношения с Эвридикой возможны для него только в гимне, он обретает жизнь и истину лишь после стиха и стихом, и Эвридика представляет не что иное, как эту магическую зависимость, обращающую его вне пения в тень, дозволяющую ему быть свободным, живым, исполненным власти только в пространстве, соразмерном Орфею. Да, так оно и есть: только в пении обретает Орфей власть над Эвридикой, но и в песне же Эвридика уже утрачена, а сам Орфей - это расчлененный, рассеянный Орфей, "бесконечно мертвый" Орфей, в какового отныне превращает его сила песни. Он утрачивает Эвридику, поскольку желает ее вне отмеренных песне пределов, и пропадает сам, но это желание, утраченная Эвридика и рассеянный Орфей необходимы песне, как необходим деянию произведения опыт вечного безделья. Орфей виновен в нетерпении. Его ошибка в том, что он намерен исчерпать бесконечность, что он полагает предел беспредельному, не может без конца поддерживать порыв собственного заблуждения. Нетерпение - ошибка того, кто желает избежать отсутствия времени, терпение же - уловка, попытка подчинить это отсутствие, превращая его в некое иное, иначе отмеряемое время. Но истинное терпение не исключает нетерпения, с которым оно интимно связано; оно есть выстраданное и бесконечно длимое нетерпение. Нетерпение Орфея, стало быть, также и должный порыв: в нем начало того, что станет его страстью, его высочайшим терпением, его бесконечным пребыванием в смерти...
