Ф. А. КОНИ 1 Милостивый государь, Федор Алексеевич. Ваша известность в литературном мире, уважение к..
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
Так, значит, в этот призыв глубин заложено нечто дурное? Не были ли Сирены, как обычай и стремится нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не следовало слушать, соблазнител..
Глянул я на листья и спросил его: что это? Сказал Грайфенбах: посмотрите и увидите. Вновь посмотрел я, но ничего на листьях не увидел, кроме странных черт и странных форм, что можно было при желании принять за тайнопись. Вновь спросил я: что это? Сказал Грайфенбах: не знаю толком, но Гинат сказал мне, что это оберег-талисман. От чего оберег - не сказал, но рассказал, что собирает он амулеты, и таких листьев у него по два, и из дальней страны они. Жаль, что они не помогают от самозахватчиков. Сказала Герда: может, те, что остались у Гината, помогают. Раскурил Грайфенбах свою маленькую трубочку, уселся и погрузился в раздумье. Через некоторое время выбил он пепел из трубки и взял сигарету. Прикурил он сигарету и сказал: видите, о чем бы мы ни говорили, все беседы наши возвращаются к заботам о доме. А насчет самозахватчиков - может, правда на их стороне. Возвращается парень с войны, ищет себе крышу над головой и не находит, что ж ему делать, как не захватить пустое жилье. Вот что я вам расскажу. Стою я на исходе субботы на остановке, автобус битком набит, а народ все лезет. Водитель дал сигнал, и автобус тронулся. Стоят все оставшиеся в расстройстве чувств и ждут следующего автобуса, а следующего автобуса нет как нет: ибо чем больше пассажиров, тем меньше автобусов, так уж водится у нас в Иерусалиме. Стоят себе два человека, юноша и девушка. Обратила девушка к юноше тоскующий взор и говорит: "Гюнтер, уже больше года, как мы повенчались, и даже ночи одной не провели наедине". Сжимает юноша руки своей молодой жене, кусает губы и молчит в тоске и злобе. Гюнтер с женой не нашли себе жилья, чтобы жить вместе. Живут они, где жили раньше, каждый сам по себе. А хозяева их изводят, не дают приходить друг к другу, чтобы невмоготу им стало и поживее съехали бы, потому что за это время больше стало желающих снять жилье, а жилья все меньше, и могли бы хозяева подороже сдать жилье. Встречаются они в кафе или в кино, а в конце вечера расходятся - он в свою комнату на одном конце города, а она в свою комнату на другом конце города, потому что негде им жить вместе. Сейчас вы понимаете, почему мы так дрожим за свое жилье. До того мы дошли от тревоги, что однажды ночью Герда разбудила меня, потому что ей показалось, что кто-то расхаживает по крыше нашего дома. Сказала госпожа Грайфенбах: вечно ты обо мне сплетничаешь, рассказал бы лучше, что ты мне на это ответил. Сказал Грайфенбах: не помню, что я сказал, ничего я не говорил. Сказала Герда: хочешь, чтобы я тебе напомнила? Рассмеялся Гергард сочно и от души и сказал: а если я не захочу, то не расскажешь? Сказала Герда: не было бы это так смешно, я бы не рассказала. Знаете, что сказал этот рационалист, слово в слово, это, мол, та девица, что сотворил себе Гинат, разгуливает по крыше.
... Это легко узнать. Астафий Иванович, мой жилец, был из хороших между своими. Зажили мы хорошо. Но всего лучше было, что Астафий Иванович подчас умел рассказывать истории, случаи из собственной жизни. При всегдашней скуке моего житья-бытья такой рассказчик был просто клад. Раз он мне рассказал одну из таких историй. Она произвела на меня некоторое впечатление. Но вот по какому случаю произошел этот рассказ. Однажды я остался в квартире один: и Астафий и Аграфена разошлись по делам. Вдруг я услышал из второй комнаты, что кто-то вошел, и, показалось мне, чужой; я вышел: действительно в передней стоял чужой человек, малый невысокого роста, в одном сюртуке, несмотря на холодное, осеннее время. - Чего тебе? - Чиновника Александрова; здесь живет? - Такого нет, братец; прощай. - Как же дворник сказал, что здесь, - проговорил посетитель, осторожно ретируясь к дверям. - Убирайся, убирайся, братец; пошел. На другой день после обеда, когда Астафий Иванович примерял мне сюртук, который был у него в переделке, опять кто-то вошел в переднюю. Я приотворил дверь. Вчерашний господин, на моих же глазах, преспокойно снял с вешалки мою бекешь, сунул ее под мышку и пустился вон из квартиры. Аграфена все время смотрела на него, разинув рот от удивления, и больше ничего не сделала для защиты бекеши. Астафий Иванович пустился вслед за мошенником и через десять минут воротился, весь запыхавшись, с пустыми руками. Сгинул да пропал человек! - Ну, неудача, Астафий Иванович. Хорошо еще, что шинель нам осталась! А то бы совсем посадил на мель, мошенник! Но Астафия Ивановича все это так поразило, что я даже позабыл о покраже, на него глядя. Он опомниться не мог. Поминутно бросал работу, которою был занят, поминутно начинал сызнова рассказывать дело, каким это образом все случилось, как он стоял, как вот в глазах, в двух шагах, сняли бекешь и как это все устроилось, что и поймать нельзя было. Потом опять садился за работу; потом опять бросал все, и я видел, как, наконец, пошел он к дворнику рассказать и попрекнуть его, что на своем дворе таким делам быть попускает...
