ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
Проходя лежащие на пути нашем многочисленные хутора, деревни и города, мы, бедные монахи, видели тысячи людей за всевозможными занятия..
Очень много уже бед было со мной еще до вагона. Перед самым отъездом оторвалась пряжка у чемодана...
И я засмеялась с ним от сердечной боли. Омерзела я сама себе, стыдилась не знаю чего, то жалела отца, то гневалась на него. И на Мазала я негодовала. Вспомнила я кузнечика в дому, как он стучал в стены дома в начале весны, и смерть не устрашила меня. Сказала я в сердце своем: зачем до горечи расстроила меня Минчи Готлиб воспоминаниями о былых днях? Отец и мать -- муж и жена, муж и жена -- одна плоть. Что мне думать об их тайнах до моего рождения? И все же жаждала душа узнать еще. Не успокоилась я, не стихла, не отдохнула. Да, сказала я себе, Минчи знает все былое, и она мне расскажет суть дела. Но как раскрыть рот и спросить? Стоит подумать -- и лицо алеет, а тем паче спросить. И я отчаялась: мол, больше не суждено мне узнать. И пришел день и Готлиб уехал в разъезды, и уложила меня Минчи спать в своей спальне. И в спальне стала сказывать Минчи снова о маме и Мазале. И было мне поведано то, что я не чаяла услышать. Еще юн годами был Мазал, когда пришел сюда. Из Вены вышел посмотреть на города и веси Галиции и заглянул к нам. Поглядеть на город зашел и с тех пор из города не уходил уже 17 лет. Тихо рекла Минчи свои речи, и прохладой веяло от ее слов -- как прохлада надгробия покойницы мамы на моем лбу. А Минчи провела ладонью по лбу и сказала: что рассказать тебе, что я еще не рассказывала? И зажмурилась как во сне. И вдруг пробудилась и достала альбом, из тех, что вели барышни прошлого поколения, и сказала: читай, я переписала из записей Мазала все, что писал Мазал в те дни. Взяла я альбом, что списала госпожа Готлиб, и положила в сумочку. Не читала я в спальне Минчи ночью, затем, что не могла Минчи уснуть при свете свечи. А утром прочла я все, что написано в этой книге.
"Любы мне городки Галиции летом. Смолкнут улицы града, цветы и растения выглянут наружу из окон, а их никто не видит. Горожане попрятались, разошлись по домам от зноя, и я один брожу по мирной земле. Я студент университета, и Господь направил меня в этот городок. Стою я на улице и вижу женщину в окне. Она выставила на подоконник миску с просом на солнце. Поклонился я ей и сказал: птицы склюют все ваше просо. Не успел я договорить, как девица появилась в окне и посмотрела на меня и засмеялась моим словам. Я почти смутился. И чтобы не узнала девица, что я смутился, сказал я ей: напои меня водицей(20). И протянула мне стакан в окно. Сказала женщина девице: что ж ты не позовешь человека в дом, чтобы отдохнул, он же странник в чужом городе. И сказала: заходите, сударь, заходите к нам. И зашел я к ним в дом. Дом зажиточный, и муж зрелых лет сидит над Талмудом. Задремал он за книгой и пробудился. Поздоровался со мной и спросил, кто я и что в городе делаю. Поздоровался и я с ним и сказал: я студент и пришел посмотреть на эти края в каникулы.
... А открытие Матео Колона было более
опасным, чем высказывание Лючио Ванини. Не говоря уже о том, что чем с
большим отвращением наш анатом ощущал жар костров и запах горящей плоти, тем
больше оберегал собственную.
Век женщин
Шестнадцатый век был веком женщин. Семя, брошенное столетие назад
Кристиной Пизанской, расцвело по всей Европе сладким ароматом "Послания богу
любви"*. Не случайно, что открытие Матео Колона произошло именно в то время
и в том месте, где произошло. Вплоть до шестнадцатого века история говорит
грубым мужским голосом. "Куда ни взглянешь, везде она, везде ее постоянное
присутствие. С шестнадцатого по восемнадцатый век мы обнаруживаем женщину на
домашней сцене, на экономической, интеллектуальной, публичной, она
вмешивается в конфликты общества и даже участвует в его веселье. Как
правило, она занята своими повседневными делами. Но она принимает участие и
в событиях, создающих, изменяющих или раскалывающих общество. Она занимает
место на всех ступенях - сверху донизу - социальной лестницы, и о ее
присутствии постоянно говорят те, кто ее видит, зачастую при этом ужасаясь",
- заявляют Натали Зенон и Арлетт Фарж в "Истории женщин".
Открытие Матео Колона было сделано именно тогда, когда область
деятельности женщин, до тех пор ограниченная домом, начинала понемногу
расширяться - они покидали пределы монашеских общин и монастырей, публичных
домов или жаркую, но требующую того же беззаветного служения сладость
домашнего очага. Женщина робко осмеливалась возражать мужчине. Несколько
преувеличивая, можно было бы сказать, что в шестнадцатом веке разыгрывается
"битва полов". Но, так или иначе, вопрос об обязанностях женщины становится
темой мужских дискуссий.
Чем была "Америка" Матео Колона в такой ситуации? Ведь граница между
открытием и изобретением гораздо более проницаема, чем может показаться на
первый взгляд...
