... Я утирал моим платком эти слезы, и они снова текли, без
усилия, словно вода из переполненного стакана. Я принимался плакать сам, и
он утешал меня, гладил меня рукой по спине, целовал меня по всему лицу
своими дрожащими губами. Даже вот и теперь, с лишком двадцать лет после его
смерти, когда я вспоминаю о бедном моем отце, немые рыдания подступают мне
под горло и сердце бьется, бьется так горячо и горько, томится таким
тоскливым сожалением, как будто ему еще долго осталось биться и есть о чем
сожалеть!
Мать моя, напротив, обращалась со мной всегда одинаково, ласково, но
холодно. В детских книгах часто встречаются такие матери, нравоучительные и
справедливые. Она меня любила; но я ее не любил. Да! я чуждался моей
добродетельной матери и страстно любил порочного отца.
Но для сегодняшнего дня довольно. Начало есть, а уж о конце, какой бы
он ни был, мне нечего заботиться. Это дело моей болезни.
21 марта
Сегодня удивительная погода. Тепло, ясно; солнце весело играет на талом
снеге; все блестит, дымится, каплет; воробьи как сумасшедшие кричат около
отпотевших темных заборов;
влажный воздух сладко и страшно раздражает мне грудь.
Весна, весна идет! Я сижу под окном и гляжу через речку в поле. О
природа! природа! Я так тебя люблю, а из твоих недр вышел неспособным даже к
жизни. Вон прыгает самец воробей с растопыренными крыльями; он кричит-и
каждый звук его голоса, каждое взъерошенное перышко на его маленьком теле
дышит здоровьем и силой...
Что ж из этого следует? Ничего. Он здоров и имеет право кричать и
ерошиться; а я болен и должен умереть-вот и все. Больше об этом говорить не
стоит. А слезливые обращения к природе уморительно смешны. Возвратимся к
рассказу.
Рос я, как уже сказано, очень дурно и невесело. Братьев и сестер у меня
не было. Воспитывался я дома. Да и чем бы стала заниматься моя матушка, если
б меня отдали в пансион или в казенное заведение? На то и дети, чтоб
родители не скучали. Жили мы большей частью в деревне, иногда приезжали в
Москву...
|
